January 14th, 2010

stalker

К недоступной весне... (Продолжение)

* * *

Прошло больше года, за это время храму передали рядом стоящий дом под приходские нужды, теперь там была самая настоящая трапезная, с кухней и столовым залом, небольшим, уютным. Была комната священника, где появился самый настоящий диван. Правда бывший в употреблении, б/у. Его пожертвовала одна прихожанка. Диван обтянули новой материей и он выглядел вполне достойно. На нем было гораздо удобнее отдыхать, чем на стульях за призрачной ширмой. В общем, быт налаживался. День сменялся новым днем, богослужения совершались почти ежедневно. Череду несли два священника и один диакон. Один раз в неделю крестили — по субботам, два дня венчали — ну как обычно, по пятницам и воскресеньям, если не пост. Когда была необходимость, не отказывали крестить и венчать и в неурочное время. Время было для церкви интересное, народу крестилось и венчалось много. Службы были уставные, продолжительные. Чай теперь означал больше отдохновение, нежели согревание организма. Но все равно — чай в церковной трапезной это всегда милое дело. Особенно если он заварен хорошо и горяч, как сказал один остряк: «дружба и чай хороши, когда они крепкие, горячие и в меру сладкие...»

И был день... все шло своим чередом. В этом пространстве. В это время. Спокойствие церковной жизни ведь всегда весьма относительно. Через каждый храм проходит ось человеческой боли и страдания. За красотой храма, за золотом икон и иконостаса не всегда виден пульс этой боли. Но как боль человеческого организма дает ему знать, что он жив и должен жить, так и боль человеческая, проходя через сердце церкви, дает ей жизнь, не дает закоснеть в самодовольном созерцании внешней красоты и наружного покоя. Collapse )
stalker

К недоступной весне (Окончание)

* * *

Все подумали, что Николай пропал. Его не было почти год. Но потом он снова появился в храме. Также нежданно, как и в первый и во второй раз. Постаревший мальчик, не дитя войны, а ее исчадье. Не нужный ни миру, ни войне, ни родине, ни роду. Пришел в тех же вещах, в которых его проводили.

Стол, чай. Молчанье. Стесняясь самого себя, своего увечья и своей юной старости — (ну кто бы мог ему дать его 22 года?) - он продолжил свой рассказ, как-будто не прерывал его на несколько месяцев... Collapse )